«Меня предала система, в которую я когда-то верил»: журналист Андрей Евгеньев о своём аресте и пребывании в тюрьме

  Новости        05 октября 2020        99         0

В рамках проекта «Освобождённые» Мария Бутина встретилась с ивановским журналистом Андреем Евгеньевым, дело которого сравнивают с историей Ивана Голунова. В 2016 году полицейские задержали Евгеньева у метро «Октябрьское поле», отвезли в отделение, где избили его, а затем обвинили в хранении наркотиков. Несмотря на доказанный факт применения насилия и множество нестыковок в материалах следствия, суд приговорил молодого человека к трём годам лишения свободы. В 2019 году он освободился и теперь пытается оспорить обвинение и доказать свою невиновность.

— Расскажи, что происходит сейчас с твоим делом?

— Сейчас оно находится на проверке в вышестоящей инстанции в следственном управлении Следственного комитета. Его спускают на тормозах. У нас были очные ставки, мы все показания дали, какие только возможны. Но до сих пор четверо сотрудников — неустановленные лица. А я и Никита Михеенко (Никита Михеенко — студент. В июне 2017 г. приговорён к семи годам по  «наркотической» 228-й статье УК РФ. — RT) — до сих пор не потерпевшие, а просто свидетели.

Новомосковский городской суд удовлетворил ходатайство об условно-досрочном освобождении бывшего студента Никиты Михеенко, осуждённого…

— Я знаю, что у тебя есть музыкальная группа.

— Не группа. Это проект. Хочу совмещать такие может быть несовместимые вещи, различные жанры — электронную музыку, и металл, и хип-хоп, и джаз. Но не так, чтобы это винегрет был, а чтобы было необычно, интересно.

— А кто были арестанты с тобой?

— Прекрасные люди, порядочные во многом.

— Были друзья?

— Я не могу сказать друзья, могу сказать — кореша.

— В чем разница между корешем и другом?

— Кореш — это твой человек. На которого ты можешь положиться, в котором ты уверен. Можно сказать, что это синоним друга, но друзья — это вольное слово.

— Давай поговорим про прозвища в тюрьме. Мы знаем про «Морячок». Мы знаем про «Журналист».

— Корреспондент. А так арестантское имя Балу у меня.

— Почему Балу?

— Так прилипло, что называется. Арестантское имя Балу. Там кто-то Киплинга как раз читал, ходил по камере. Просто — Балу.

— Расскажи мне про распорядок дня в тюрьме? Чем занимались? Ты работал или не работал?

— В СИЗО работают только те, чью душу совратили сотрудники изначально в карантине. Это называется попасть в «козлячку». «Козлячка» — это хозотряд. Те, кто добровольно идут сотрудничать с администрацией, чтобы заниматься хозработами, то есть баланду развозить, кормить всех.

— То есть приличные люди не работают?

— Порядочные. Они могут работать только в зоне, если это не противоречит вот этой всей системе координат. В зоне я работал на швейке. У нас швейка была, швейное предприятие.

— То есть можно работать на швейке?

— Да, это не запрещается. Главное, кем ты живешь вообще, как ты себя позиционируешь. Если ты стоишь на окладе в хозотряде, конечно, ты уже не будешь порядочным. Ты даже не сможешь на равных общаться с тем мужиком, который сидит, шьёт и получает за это 30 копеек в день, а ты получаешь три рубля в день, например.

— А сколько платят в тюрьме?

— Копейки. Я мог купить пачку салфеток влажных, грубо говоря.

— За месяц?

— Да.

— Чего тебе больше всего не хватало в тюрьме?

— Музыки, конечно, не хватало больше всего. Не той, которую слушаешь, а той, которую сам можешь играть.

— Если бы сейчас вот в этой камере был майор Горнеев, что бы ты сказал ему?

— Бог не фраер — правду видит. Но и Сатана — не лох.

— Назови мне три вещи, которым тебя научила тюрьма?

— Терпение. Спокойствие. И вера.

«Меня предала система, в которую я когда-то верил»: журналист Андрей Евгеньев о своём аресте и пребывании в тюрьме

  • © Фото из личного архива

— Есть такое выражение — лошадям в глаза стыдно смотреть. Правда, что в тюрьме столько овсянки, что уже невозможно её потом есть?

— Если дают овсянку — это круто.

— А чем кормили?

— Баландой. Это твой положенный паёк. То есть завтрак, обед, ужин. Прежде всего, хлеб. Хлеб — всему голова. Тебе положена четвертинка. Также положена одна столовая ложка сахара в день. Чай с утра приносят. В обед — первое, второе. Подлива — столовая ложка мяса, какого угодно.

— Ты же просил про УДО, но тебе отказали?

— Мне отказывали всякий раз.

— У тебя было шесть дисциплинарок?

— Больше, на самом деле, было. Незаправленная кровать, отказ от дежурства по камере, межкамерное общение. Это всё ровным счётом никак не может даже юридически соответствовать о моем исправлении или не исправлении.

— Тюрьма исправляет?

— Тюрьма, как говорят, — не школа исправления, а, к сожалению, университет новых преступлений.

— В тюрьме говорят о женщинах?

— Конечно.

— Что же говорят о женщинах?

— Только хорошее. Самое главное, на чём зиждется порядочность арестантская: женщина и мать — это святое. Например, если говоришь о какой-то женщине, значит о чьей-то матери говоришь или о чьей-то дочери, или о чьей-то супруге.

— Вот ты оказался на воле — как вернуться к жизни?

— Надо дальше жить, и всё. Другое дело, что ты всё равно, как ни крути, будешь жить с осознанием того, что в любой момент можешь сесть в тюрьму. На ровном месте опять заехать, и всё.

Источник

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *